Как я писал в июле, когда умеренное правительство выглядит в иммиграционном вопросе одновременно жестоким и беспомощным, партии, обещающие просто жестокость, не остаются на 20 процентах вечно. В воскресенье немецкая АдГ набрала в Саксонии-Анхальт почти 44 процента против 21 процента пятью годами ранее. Страна, на которую немецкий истеблишмент мог бы оглянуться и которую, насколько я видел, никто ещё не предлагал, — это… Австралия. Десятилетиями она вела одну из самых щедрых и при этом популярных программ легальной иммиграции в мире, сочетая её с контролем, который избиратели могли видеть своими глазами. Но её постпандемийная осечка объясняет положение Германии лучше, чем любой подсчёт приезжих.
Многие мои читатели знают, что ни одна страна не повлияла на моё понимание того, как делать иммиграцию лучше, сильнее Канады, поэтому я постоянно к ней возвращаюсь. Но почти каждый раз, когда я о ней пишу, мне задают один и тот же вопрос: «А как же Австралия?» Мой честный ответ долгие годы был таким: я знаю о ней слишком мало, чтобы судить. Так что, когда добрые люди из Eureka Street попросили меня написать, что мои исследования означают для австралийской аудитории, я воспринял это как повод наконец разобраться во второй самой успешной иммиграционной стране мира.
Почти каждый третий австралиец родился за границей. Это самая высокая доля с 1890-х годов и примерно вдвое больше американского показателя. Хотя некоторые теперь считают, что это слишком много, десятилетиями такой масштаб сочетался с исключительно доброжелательным отношением общества. Австралия была редким живым опровержением тезиса о том, что высокая иммиграция рано или поздно должна вызвать бунт. Однако последние несколько лет подвергли эту репутацию серьёзному испытанию.
Когда после пандемии границы открылись, чистая миграция взлетела до исторического рекорда: за один год страна ненадолго прибавила более 500 тысяч человек, то есть 2 процента населения. С тех пор правительство сокращает приём, и приток упал почти вдвое. Тем временем общественная тревога двинулась в противоположную сторону. В опросе Scanlon 2025 года чуть больше половины австралийцев заявили, что приток иммигрантов слишком велик, — самая высокая доля за всю историю измерений. One Nation Полин Хэнсон, правопопулистская партия, построенная на требовании сократить иммиграцию, удвоила число мест в Сенате на выборах 2025 года. В опросе марта 2026 года больше избирателей доверяли снижение миграции именно ей, чем любой другой партии.
Однако более внимательный взгляд на те же опросы показывает, что это не простой антииммигрантский поворот. Тот же опрос Scanlon обнаружил, что около 80 процентов австралийцев по-прежнему согласны и с тем, что мультикультурализм — это хорошо, и с тем, что иммигранты полезны для экономики. Так что же происходит?
Австралия переживает злополучную последовательность событий, которую я уже дважды наблюдал. Я годами писал о Канаде, где почти идентичная последовательность разыгралась двумя годами раньше, и о Британии, где её вариант помог породить Брексит, а затем Reform UK. Я вижу, что долгий проиммиграционный консенсус рушится не потому, что избиратели вдруг освоили арифметику квот или подверглись промывке мозгов правыми популистами. Он рушится, когда система объективно перестаёт выглядеть как нечто, что кто-то спроектировал на благо своей страны.
В самом деле, многолетняя поддержка иммиграции в Австралии держалась на зримой сделке: граждане видели, кого отбирают и почему, и видели, что отбор ведёт их собственное правительство. В своей книге я называю это доказуемо полезной иммиграцией — набором мер, которые явно и прямо служат национальным интересам так, что обычные избиратели могут убедиться в этом сами, без сложных объяснений и оправданий от экспертов. Плохо управляемый постпандемийный всплеск сломал вторую половину этой сделки, и я подозреваю, что последовавшая реакция связана куда больше с потерей зримого контроля и с неселективными каналами, по которым прибыли новые мигранты, чем с какой-то конкретной цифрой.
Тревога об иммиграции никогда не сводится к цифрам или пропаганде
Политологи всё чаще описывают общественное мнение об иммиграции и других значимых проблемах как термостатическое. То есть, как домашний термостат, общество сигнализирует «слишком много», когда важная для него политика выходит за пределы зоны комфорта, и «ещё, пожалуйста», когда до неё не дотягивает. Я считаю эту метафору полезной, но она скрывает две сложности, и обе сейчас налицо в Австралии.
Во-первых, термостат реагирует с запозданием, часто спустя долгое время после того, как температура уже начала падать. Именно поэтому тревога может продолжать расти несколько лет после начала снижения фактического притока. В конце концов, люди не могут отслеживать миграционную статистику в реальном времени и реагируют не только на поток новых приезжих, но и на общее число уже живущих здесь иммигрантов — тех, кого они реально видят вокруг себя. А это число, в отличие от потока, не снижается. Во-вторых, термостат откликается на иммиграционные сюжеты за пределами заголовочной цифры, например на отдельные эпизоды плохого управления и злоупотреблений. Медиа могут раздувать эти эпизоды, а могут и нет, но они почти всегда фиксируют ощущение, что никто не держит ситуацию под контролем, посылая сигналы хаоса и зримой дисфункции.
Яснее всего эта динамика видна на эпизодах, где цифры и ощущение контроля указывают в разные стороны. Австралийское «дело Tampa» 2001 года касалось нескольких сотен спасённых в море людей, но стало центральной темой федеральных выборов того года. Израиль же после распада СССР принял более миллиона человек без сравнимого шума. Эти два случая различаются во многом, но они показывают: небольшие притоки, которые выглядят неконтролируемыми, способны воспламенить политику, а огромные притоки, которые выглядят упорядоченными, часто проходят тихо. Если хотите знать, грядёт ли негативная реакция, подсчёт приезжих, похоже, менее полезен, чем вопрос, верят ли избиратели, что их правительство выбрало этих приезжих намеренно.
Заметьте: ничто из этого не означает, что антииммиграционная реакция — просто то, что делают из неё правые медиа. Партийные агитаторы, конечно, пытаются подать каждый иммиграционный эпизод как упорядоченный или как хаотичный, но приживается обычно та подача, за которой стоит хотя бы крупица правды. Сравнительно небольшой миграционный кризис в Нью-Йорке несколько лет назад, например, был постоянной темой правых медиа и вызвал заметную негативную реакцию в одном из, пожалуй, самых проиммиграционных городов мира. Но это был и настоящий кризис, в котором было куда больше, чем крупица правды о дисфункции власти.
К середине 2023 года город размещал около 40 тысяч только что прибывших просителей убежища. Губернатор Техаса Грег Эбботт по политическим мотивам отправил в Нью-Йорк автобусами почти 8 тысяч мигрантов в рамках более широкой республиканской кампании, призванной показать, что федеральная иммиграционная система не работает. И трюк сработал, потому что дисфункции было в избытке. Многим просителям убежища запрещалось легально работать, но Нью-Йорк по-прежнему отвечал за их размещение почти без помощи Вашингтона. По оценке Manhattan Institute, это обходилось городу более чем в 1,5 миллиарда долларов в год. В итоге даже относительно космополитичные налогоплательщики резонно решили, что содержать десятки тысяч людей, которых они не приглашали и которые не могут себя обеспечить, возможно, не по силам.
Почему все пытались скопировать австралийскую иммиграционную систему?
Посмотрим, что Австралия на самом деле сделала в иммиграционной политике и что сделало её исключительной. Знаменитую балльную систему изобрела Канада в 1967 году, оценивая будущих иммигрантов по достижимым признакам вроде образования, квалификации и владения языком, а не по приписанным, таким как раса или страна происхождения. Австралия переняла идею, но пошла дальше, построив постоянную программу с потолком, установленным в этом году на уровне 185 тысяч мест. Она сочетает балльный отбор с каналами спонсорства работодателей, номинаций штатов и воссоединения семей, резервируя около 70 процентов мест за квалифицированным потоком. Её фирменный маршрут, виза Skilled Independent, вовсе не требует работодателя-спонсора. С 2012 года желающие регистрируют заявление о заинтересованности в системе SkillSelect, а правительство приглашает сильнейших кандидатов подать документы. Нововведение оказалось настолько удачным, что сама Канада позаимствовала его обратно для своей системы Express Entry в 2015 году.
Британия тем временем два десятилетия пыталась скопировать австралийский бренд, не проделав тяжёлой работы по адаптации его содержания. Политики от Гордона Брауна до Найджела Фараджа и Бориса Джонсона раз за разом обещали «балльную систему по австралийскому образцу», и, как показали Мадлен Сампшен и Питер Уолш, британские правительства вводят и переделывают балльные тесты с 2002 года. Привлекательность, по их мнению, всегда была скорее символической, чем практической: «по австралийскому образцу» служило политическим шифром для слова «контроль», а участники фокус-групп связывали эту фразу с лодками, которые флот разворачивает под дулами автоматов, что не имеет никакого отношения к работе балльного теста. К постбрекситовской версии 2021 года, заключают Сампшен и Уолш, баллы стали «чисто косметическими», прикрученными к традиционной системе разрешений на работу, основанной на спонсорстве работодателей, то есть на противоположности того, как Австралия отбирает квалифицированных мигрантов. Переименованная система затем сопровождала крупнейшую миграционную волну в британской истории с пиком в 944 тысячи за один год, примерно втрое выше добрекситовского уровня. Избиратели, что неудивительно, заметили разрыв между этикеткой и результатом, и с тех пор дивиденды собирает Reform UK.
Между тем более трудной половиной сделки всегда были контроль на границе и исполнение иммиграционного законодательства, включая разворот лодок и офшорное рассмотрение прошений в рамках операции Sovereign Borders. Исследователи Kaldor Centre прямо назвали офшорное рассмотрение «жестоким, дорогостоящим и неэффективным», приписав сдерживающий эффект пакета разворотам лодок, а не лагерям содержания. Но политический итог этих жёстких и неудобных решений трудно игнорировать. Правительства обеих основных партий пришли к выводу, что зримое пресечение несанкционированных прибытий — это цена сохранения одного из самых щедрых легальных приёмов в мире, и два десятилетия опросы в целом подтверждали их правоту.
Здесь есть более общий урок, который правительства усваивают снова и снова: даже в либеральной демократии некоторых мигрантов нужно останавливать и депортировать. Когда государство зримо не способно на это, политика становится только уродливее. Германия завершила 2025 год с примерно 232 тысячами человек, юридически обязанных покинуть страну, из которых за весь год фактически выслали меньше 23 тысяч, и ультраправая АдГ, питающаяся именно этим разрывом, теперь опережает в опросах правящих правоцентристов.
Канада же давно применяет австралийскую формулу с более тихой машинерией, сочетая большой легальный приём с заслуживающим доверия правоприменением. Только в 2025 году её пограничное агентство провело более 23 тысяч высылок почти без политической драмы. Американские же читатели наблюдали обратную последовательность: годы зримо утраченного контроля дали мандат на кампанию принуждения, которая с тех пор зашла далеко за все пределы — вплоть до того, что в январе этого года федеральные агенты застрелили двух американских граждан, протестовавших против операций ICE в Миннеаполисе. Когда правительство перестаёт высылать людей упорядоченно, итоговая термостатическая коррекция обычно оказывается жёстче, чем кто-либо задумывал.
Пандемийный шок, с которым ни одно англосаксонское правительство не справилось
Как почти все правительства мира, Австралия закрыла границу в марте 2020 года. Но закрыла её жёстче, зафиксировав в 2020–21 году первый годовой отрицательный баланс миграции с 1946 года. Это радикальное закрытие произвело на общественное мнение замечательный эффект. В опросе Scanlon 2022 года, проведённом через несколько месяцев после открытия границы, лишь 24 процента австралийцев назвали приток слишком высоким — самый низкий показатель за всю историю. Канада, Британия и США примерно в то же время зафиксировали собственные исторические минимумы и по цифрам, и по уровню неприятия. Но когда миграция возобновилась, рекордный всплеск ещё не проявился ни в данных, ни в чьём-либо пригороде. Так что запаздывающий термостат повсюду требовал больше миграции.
Австралия, как известно, начала открываться позже большей части мира, снимая ограничения поэтапно с ноября 2021 года, пока большинство путешественников не смогли вернуться в феврале 2022 года, причём прямо в экономику, испытывающую нехватку работников. Задним числом этот отскок превзошёл всё мыслимое: рекордные 538 тысяч чистых прибытий в 2022–23 году, более чем вдвое выше допандемийного темпа. Канада тем временем выросла в 2023 году на рекордные 1,27 миллиона человек, самыми быстрыми темпами с 1957 года, а Британия в том же году достигла своего пика в 944 тысячи. США, со своей стороны, переживали то, что Дэвид Леонхардт из New York Times назвал крупнейшим иммиграционным всплеском в истории страны: чистая миграция в среднем около 2,4 миллиона человек в год, а доля родившихся за границей превысила прежний рекорд 1890 года.
Справедливости ради по отношению к политикам всего мира: перезапустить остановившуюся миграционную систему посреди отчаянного спроса работодателей, рушащихся университетских финансов и огромных визовых очередей было по-настоящему трудно. Задним числом видно, что практически ни одно англоязычное правительство не справилось. Да, эти всплески не были неизбежными — это были ясные политические решения. Но верно и то, что все эти решения принимались правительствами под давлением бизнеса и в расчёте на то, что необычно благосклонное общество не будет возражать. Их ошибка, конечно, состояла в том, что они не поняли: эта благосклонность, пусть и искренняя, была запаздывающим — и по сути термостатическим — индикатором.
С ростом цифр общественное мнение в течение года начало возвращаться к негативу, в каждой стране по своим часам. Даже США следовали той же логике на свой судорожный лад. Доля американских избирателей, говоривших Gallup, что хотят меньше иммиграции, выросла с 28 процентов в июне 2020 года до 55 процентов в 2024-м. Затем она откатилась до 30 процентов в 2025 году и до 29 процентов в начале этого года, когда пересечения границы обвалились, а жёсткие меры администрации Трампа сделали ощущение контроля над границей безошибочным, что бы ни думать о её методах.
Где именно сломался австралийский план
Тому, кто хочет успеха иммиграции, было бы удобно объяснить австралийскую негативную реакцию чрезмерным ответом на антииммиграционную пропаганду ультраправых. Не думаю, что это объяснение выдерживает проверку, стоит посмотреть, откуда взялся рост. Прославленная балльная программа Австралии всё это время оставалась под потолком. Всплеск пришёл через временную миграцию без потолка, прежде всего иностранных студентов, и собственные проверки правительства затем зафиксировали серьёзные проблемы с этими каналами.
Поймите меня правильно: для хорошо управляемых каналов студенческой и временной миграции есть масса места. Если на то пошло, именно временные маршруты часто несправедливо принижают, даже сторонники иммиграции, как второсортные или эксплуататорские по сравнению с постоянными. Но верно и то, что собственный обзор Паркинсона австралийского правительства предупреждал в 2023 году о растущем «постоянно временном» низшем классе. Это по сути прямая противоположность тому, что их построенная на отборе система обещала долгие годы. Другой обзор Никсон, опубликованный в том же году, выявил системные злоупотребления студенческой визой: недобросовестные учебные заведения и беспринципные агенты в так называемых «колледжах-призраках» продавали доступ к визе вместо образования.
Однако под всеми частными скандалами кроется вопиющий конструктивный изъян: Австралия прикрутила к своей знаменито селективной системе поток без потолка, движимый доходами провайдеров, фактически передав миграционные решения на аутсорсинг учреждениям, которым платят за каждого зачисленного. Международное образование стало статьёй экспорта на более чем 50 миллиардов долларов в год, и учреждения — от колледжей в торговых центрах до университетов из песчаника — имели прямой финансовый интерес в максимизации иммиграционных цифр. Студентам к тому же нужно где-то жить. Так что при дефиците жилья каждый дополнительный арендатор заметен обычным избирателям. Это верно даже тогда, когда более тщательные исследования в итоге заключают, что иммигранты не обязательно виноваты.
В конечном счёте опыт Австралии слишком хорошо укладывается в общий для всего англосаксонского мира шаблон. Канада тоже позволила своим частным колледжам разрастись до того, что её собственный министр иммиграции назвал их «дипломным эквивалентом щенячьих ферм» и ввёл экстренный потолок. Британский провал принял более тонкую форму: официальная проверка не нашла массовых злоупотреблений, но университеты оказались в финансовой зависимости от платы иностранных студентов, субсидируя ею исследования и обучение своих граждан. Так что их набор (плюс бум сопровождающих членов семей) взорвался без особого согласия избирателей.
В каждой стране функция отбора перетекла от государства к учреждениям с доходным стимулом, и в каждой стране общество в итоге отказалось считать результат выбранной миграцией. К чести Канберры, она с тех пор в основном признала этот диагноз. Миграционная стратегия декабря 2023 года ввела более строгий тест на подлинность студенческих намерений, а закон о добросовестности, нацеленный на худших провайдеров, наконец принят в конце 2025 года. В результате последние цифры набора иностранных студентов теперь укладываются в национальный плановый уровень, который регулируется приоритетами обработки виз, а не жёсткими квотами, и заранее открыто задаёт их масштаб.
Как сохранить популярность иммиграции
Поучительный опыт Канады и Британии даёт Австралии как минимум два разных урока о том, чего не делать. Канадский урок — о честном признании ошибок и перегибов, но и о том, чтобы не жать на тормоз так сильно, что население начинает сокращаться. Хотя, конечно, столь резкое торможение может купить некоторую краткосрочную политическую передышку.
Но оно может обойтись и долгосрочным ростом системы. Британский урок — обещать систему по австралийскому образцу, ведя нечто совершенно иное и игнорируя термостатическую природу общественного мнения, — это самый быстрый известный путь к партии типа Reform. Импортировать и то и другое было бы для Австралии странно, учитывая, что обе страны фактически годами пытались импортировать австралийский успех.
Есть здесь и американский урок, и он прост: более консервативным австралийцам с законными опасениями насчёт иммиграции стоит устоять перед соблазном избрать антииммиграционных популистов. Какими бы плохими ни казались нынешние элиты и сколько бы ни обещали популисты, результаты почти всегда хуже. Что касается именно иммиграции, администрация Трампа, надо отдать ей должное, в основном остановила нелегальные пересечения границы. Но она также сократила легальную иммиграцию сильнее, чем нелегальную, больнее всего ударив по квалифицированным и другим популярным потокам, и всё это без какого-либо конструктивного решения для миллионов нелегальных иммигрантов, уже находящихся в стране.
Постоянная программа оставалась под потолком и почти не оспаривалась на протяжении всего кризиса, а опросы по-прежнему показывают, что австралийцы поддерживают квалифицированную миграцию, и большинство не хочет сокращать даже число студентов. Негативная реакция касалась потоков, которые не были ни спланированы, ни ограничены, ни отобраны.
Здесь предстоит много тяжёлой работы по дизайну политики, но распространить логику постоянной программы на студенческую и временную миграцию, открыто и заранее задавая их масштаб, — это то, с чем должны согласиться и сторонники иммиграции, и рестрикционисты. Я не задерживаю дыхание в ожидании, что это скоро случится. Но стоит помнить и о том, что австралийцы, ожесточённо спорящие о правильной цифре, всё ещё спорят внутри одной из самых открытых и при этом самых селективных систем на нашей планете.
Австралийское общественное мнение, вероятно, будет отставать от восстановления так же, как отставало от всплеска. Хорошая новость в том, что Австралия вступает в эту борьбу с преимуществом перед США и большинством других принимающих иммигрантов стран вроде Германии, поскольку она, как и Канада, уже однажды сделала иммиграцию популярной по замыслу. Плохая новость в том, что сохранить эту популярность нелегко: для этого нужно вести временные потоки так, как всегда велись постоянные, невзирая на давление групп интересов.
Но цель сохранить популярность иммиграции того безусловно стоит. Правительству нужно лишь добиться того, чтобы любой человек, слева или справа, глядя на систему, снова мог увидеть, что иммиграция работает в национальных интересах.
Версия этого текста впервые вышла в Eureka Street 14 августа.