Даже в либеральной демократии некоторых людей необходимо депортировать

Морально ли оправданно депортировать людей из либеральной демократии? Если вы только что хоть на мгновение засомневались или если ваш ответ был чем-то меньшим, чем безоговорочное «да», это эссе для вас.

Без всяких предисловий: мой собственный ответ — безусловно. Более того, возможно, либеральная демократия даже требует реальной возможности депортации. Мне кажется, что многие сторонники иммиграции и обычные либералы, включая многих моих коллег-исследователей миграции, просто несут в себе неявное допущение, что справедливая иммиграционная система — это система, в которой никого — ни одного человека, ни при каких обстоятельствах — никогда не депортируют. Здесь я попытаюсь убедить вас, что это допущение ошибочно, и, на мой взгляд, оно стало одним из препятствий на пути к той иммиграционной политике, которой большинство из нас на самом деле хочет.

Этой весной я доказывал на страницах The Atlantic, что старая норма противостоять «только» нелегальной иммиграции, при всей её частой неискренности, служила политическим щитом, защищавшим легальную иммиграцию, и что её крах должен тревожить каждого, кто хочет, чтобы легальной иммиграции было больше. Это эссе делает следующий шаг — к той части аргумента, которую почти никто на моей стороне не хочет защищать, — и отстаивает узкий, но принципиальный тезис: в либеральной демократии некоторых людей, не имеющих законного права оставаться, необходимо выдворять — в том числе принудительно и в третьи страны, — когда ничто другое не работает.

Эта фраза звучит жёстче, чем есть на самом деле, потому что иммиграционные дебаты приучили нас слышать в слове «депортация» либо ненужную жестокость, либо рестрикционистскую суровость. Но правильнее рассматривать депортацию — как и тюремное заключение или даже смертную казнь — как один из легитимных инструментов, которыми располагают наши демократические правительства для обеспечения соблюдения своих законов и поддержания порядка. Если наши процедуры предоставления убежища что-то значат, часть ходатайств будет отклонена. И если судебный контроль имеет смысл, часть апелляций будет исчерпана. В конечном счёте, если мы хотим просить граждан доверять щедрой иммиграционной системе, их правительство должно быть способно исполнять решения самой этой системы.

Я не собираюсь предлагать здесь детальную систему правоприменения, и это эссе намеренно не отвечает на вопрос, сколько людей следует выдворять и как. Моя цель — просто установить общую точку опоры, на которой могут стоять все, чтобы мы могли вести продуктивный разговор о дизайне правоприменения вместо нынешних препирательств между «депортировать всех» и «депортации нелегитимны».

Лучший аргумент против депортаций

Поскольку я пытаюсь представить здесь либеральный аргумент в пользу депортаций, сначала я должен изложить противоположную точку зрения в её сильнейшей форме. Поймите меня правильно: депортации — это, мягко говоря, довольно скверная вещь.

Когда государственные агенты депортируют мигрантов, они применяют принудительное государственное насилие к людям, которые в подавляющем большинстве случаев не виновны ни в чём, кроме желания лучшей жизни. Депортации стоят серьёзных денег, которые можно было бы потратить почти на что угодно более созидательное.¹ Они наносят прямой и долгосрочный вред самим депортируемым, их работодателям, друзьям и семьям, включая многих граждан. Депортация может нарушать международное право, когда людей высылают навстречу преследованиям, при том что миграционные решения принимаются в условиях подлинной неопределённости: травмы, плохой перевод, отсутствующие документы и неравный доступ к адвокатам повышают вероятность ошибки. Вдобавок ко всему иногда просто нет функционирующего государства, куда можно кого-то депортировать, или нет государства, готового кого-то принять. В конечном счёте депортация — явно одна из самых суровых мер, которые современное либерально-демократическое государство может применить к человеку за пределами уголовного права.

Некоторые учёные и активисты доводят эти посылки до радикального вывода, так что дальнейшее — вовсе не соломенное чучело. В UCLA Law Review правовед Анхелика Часаро (Angélica Cházaro) утверждает, что депортация — это не поддающийся оправданию акт насилия, отмена которого должна стать горизонтом борьбы за права иммигрантов. Другие учёные описали, как выглядит юридическая практика, движущаяся к этому горизонту.

Я не сомневаюсь, что эта позиция последовательна и искренна. Вероятно, она к тому же влиятельнее, чем можно судить по числу её открытых сторонников: на каждого учёного, который пишет «отменить депортации», приходится куда больше активистов и академиков, которые никогда не подпишутся под этим лозунгом, но относятся к каждому реальному выдворению как к чему-то морально сомнительному. А ещё более многочисленная группа, включая многих моих более умеренных и либертарианских коллег, просто держит депортации вне поля зрения и вне размышлений. Для них эта тема ощущается как что-то смутно компрометирующее, поэтому их статьи и политические предложения в основном обходят её стороной. Признаюсь, я и сам этим грешил. Моя собственная книга почти не обсуждает необходимость депортаций и правоприменения, хотя всё, что она утверждает о доверии и порядке, очевидно от них зависит. Это эссе — моя попытка исправить это упущение.

Я видел это мировоззрение воочию на конференции Council for European Studies в Дублине в июне этого года (редкая большая конференция, которая мне действительно понравилась): панели по миграции постоянно расходились в двух разных направлениях, порой с очень жаркими спорами. Часть зала настаивала, что либеральные демократии не могут выжить без ясного членства и общественного порядка, тогда как многие другие исследователи и активисты говорили о выдворении как о чём-то морально запятнанном — о том, чего приличные государства просто больше не делают. Больше всего меня поразило, как редко этот второй лагерь говорил, что же на самом деле должно произойти, когда ходатайство человека об убежище отклонено. Вопрос обычно просто повисал в воздухе, пока панель не переходила к следующему трудному случаю.

Структура этого уклонения знакома по другому спору. Сторонники отмены тюрем выстроили серьёзное интеллектуальное движение на наблюдении, что тюрьмы жестоки, дороги и применяются неравномерно. Сами по себе эти наблюдения верны. Но движение всегда испытывало трудности с вопросом о том, что делать с людьми, причиняющими серьёзный вред, и самый распространённый ответ гласит: в справедливом обществе, где решены проблемы бедности и отчаяния, люди редко причиняли бы такой вред. Буквально в прошлом месяце, за несколько дней до победы на праймериз в Конгресс от Нью-Йорка, демократическая социалистка и сторонница отмены тюрем Дариализа Авила Шевалье (Darializa Avila Chevalier) в интервью несколько раз получала вопрос о том, что должно произойти с человеком, убившим другого; она так и не ответила прямо, сказав, что говорит о «расстоянии между миром, который мы хотим видеть, и миром, в котором мы находимся».

Многие сторонники иммиграции придерживаются зеркального взгляда: в справедливой иммиграционной системе, где барьеры низки или отсутствуют, почти не осталось бы иммиграционных законов, которые можно нарушить, и депортировать было бы некого. Оба хода переносят трудный случай в утопию, где он больше не возникает. Оба оставляют реальный институт — тот, что действует в мире, который у нас есть, — без принципиального ответа на его самую трудную и определяющую задачу.

Разумеется, нелегальная иммиграция — это буквально не убийство. Мой друг Брайан Каплан (Bryan Caplan) привёл версию этого аргумента буквально в прошлом месяце: каждый, кто когда-либо водил машину, нарушал скоростной режим, и «если вы считаете нормальным нарушить закон, запрещающий ехать 56 миль в час по пустыне, вы должны считать нормальным нарушить закон, запрещающий стричь газоны за деньги». Пребывание без разрешения, в этой трактовке, — регуляторное нарушение без жертв, что делает депортацию гротескно несоразмерным наказанием.

Я слышу Брайана и других либертарианцев, которые приводят этот аргумент. Но мы живём в демократии, к лучшему или к худшему, а большинство избирателей, от которых зависит, кто будет избран в следующий раз, думают попросту иначе. К тому же слово «без жертв» несёт в этой фразе слишком большую нагрузку. В Соединённых Штатах это описание верно хотя бы наполовину, поскольку работники без документов платят федеральные налоги в счёт пособий, на которые никогда не смогут претендовать, но издержки их присутствия ложатся на ближайшее окружение: школы и местные услуги, которыми пользуются их семьи, финансируются штатами и городами — несоответствие, задокументированное National Academies в этапном фискальном исследовании. В куда более щедрых европейских государствах всеобщего благосостояния, где даже люди, обязанные покинуть страну, сохраняют право на жильё и пособия, фискальный баланс ещё труднее сбросить со счетов.² Кроме того, нынешнее состояние права в Соединённых Штатах и других развитых демократиях таково, что нелегальные иностранцы, в отношении которых вынесено решение о выдворении, по закону должны быть действительно депортированы, тогда как превышение скорости — за которое иногда наказывают, даже когда это не строго необходимо, — обычно не обернётся ничем хуже штрафа.

Политологи Мэтью Райт (Matthew Wright), Моррис Леви (Morris Levy) и Джек Ситрин (Jack Citrin) также показали, что американцы, оценивая нелегальную иммиграцию, переключаются со взвешивания индивидуальных характеристик иммигрантов на категорические моральные суждения, укоренённые в верховенстве права, а книга Леви и Райта доказывает, что гражданская справедливость — доминирующая рамка, через которую американцы судят об этом вопросе. Избиратели воспринимают несанкционированный въезд как нарушение общественного договора, и движение, которое продолжает сравнивать его со штрафом за превышение скорости, в основном убеждает их лишь в том, что оно не собирается ничего исполнять.

Итак, даже лучший аргумент против депортаций всё же не дотягивает до вывода, который многие активисты из него извлекают. Да, высокие экономические и моральные издержки депортации — неопровержимый довод в пользу справедливого и честного процесса депортации: полноценные слушания, компетентный перевод, доступ к адвокату (за который, между прочим, налогоплательщикам тоже пришлось бы платить) и настойчивое исправление ошибок, исключающее ложные срабатывания. Эти издержки — сильный, хоть и менее убедительный, довод за то, чтобы делать выдворение как можно более редким, отдавать приоритет худшим нарушителям и подвергать решения пересмотру. Но лучший аргумент против депортаций не подкрепляет вывод, будто никого и никогда нельзя депортировать, — так же как лучший аргумент против ужасающих условий в американской пенитенциарной системе не доказывает, что никого и никогда нельзя изолировать от общества.

Мой тест для каждого, кто колеблется, — один-единственный гипотетический случай. Допустим, человек подаёт ходатайство об убежище и получает всё, что может предложить процедура: надлежащее уведомление, переводчика, адвоката, полноценное слушание и апелляцию. Он проигрывает на каждой стадии; страна его происхождения для него безопасна и готова принять его обратно, никакая правовая защита не применяется, а правительство даже предлагает оплатить перелёт домой. Он всё равно отказывается уезжать. Если вы говорите, что либеральное государство не может выдворить даже этого человека, значит, проигрыш иммиграционного дела вообще не имеет последствий,³ а все эти слушания были дорогостоящим ритуалом игры в право. Даже Джозеф Каренс (Joseph Carens), философ, сделавший больше кого бы то ни было для этического обоснования открытых границ, прямо пишет, что ничто в его аргументе «не отрицает морального и юридического права правительства предотвращать въезд изначально и депортировать тех, кто поселился без разрешения, при условии, что эти высылки происходят на относительно раннем этапе проживания».

Германия: что происходит, когда никого не депортируют

Германия заслуживает отдельного внимания, потому что это богатая либеральная демократия с развитой системой правовых гарантий и очевидным провалом правоприменения — и потому что американцы, которые сейчас ассоциируют депортации с телевизионными рейдами и ежедневными квотами на аресты, обычно находят её ситуацию попросту невероятной, когда о ней узнают. Во время исследовательской поездки туда в прошлом году я разговаривал с политиками и активистами по всему спектру, и представители мейнстримных правоцентристов (ХДС) раз за разом говорили мне одно и то же удивительное: депортировать кого-либо из Германии практически невозможно. Многие люди, чьи ходатайства об убежище были отклонены годы назад, жаловались они, до сих пор живут в жилье, финансируемом налогоплательщиками, и власти мало что могут с этим поделать. Я отнёсся к этому скептически: жаловаться на слабое правоприменение — обычное дело правых политиков повсюду. Потом я проверил цифры, и они оказались по большей части правы.

Стороннему наблюдателю всё это может показаться бюрократическим анекдотом. На конец 2025 года около 232 000 человек в Германии были юридически обязаны покинуть страну, и примерно 82 процента из них имели «Duldung» — официальное свидетельство о «терпимом» пребывании: государство приказало вам уехать и одновременно удостоверяет, что пока не будет вас заставлять. За весь 2025 год Германия депортировала менее 23 000 человек, при этом более 34 000 запланированных депортаций были отменены или так и не состоялись — обычно потому, что человека не удалось найти в назначенный день. Сорвавшихся запланированных выдворений оказалось больше, чем состоявшихся, и, как и утверждает ХДС, многие из тех, кто обязан уехать, сохраняют на время пребывания право на финансируемые государством жильё и пособия, пусть иногда и в урезанном объёме. Заметьте, что такой порядок не благо и для самих «терпимых»: годы негарантированного статуса и меняющихся ограничений на работу, без возможности планировать жизнь.

Разумеется, если поговорить с левыми проиммиграционными активистами, они предложат другую интерпретацию тех же самых цифр. Число депортаций в Германии на самом деле растёт пять лет подряд, добровольные выезды превышают принудительные выдворения, а большинство людей с Duldung прямо сейчас нельзя выдворить на законных основаниях — по причинам от отсутствующих проездных документов и неустановленной личности до семейных и медицинских обстоятельств. Германия к тому же продолжает переводить накопившийся контингент в статус легальных резидентов через недавний закон о «шансе остаться» для давно обосновавшихся.

Но даже государство, депортирующее с каждым годом больше, создало устойчивую категорию, в которой единовременно находится четверть миллиона человек, зависших — часто на годы — между юридическим решением и каким-либо настоящим исходом, будь то отъезд или надёжный статус. Осуществление выдворений — «в основе своей ответственность земель», шестнадцати федеральных земель, чьи практики расходятся настолько, что правительственный Экспертный совет по интеграции и миграции диагностировал «явную проблему согласованности»: одинаковые дела заканчиваются по-разному в зависимости от того, в каком местном ведомстве лежит папка. Местный чиновник, которому приходится сажать семью в самолёт, принимает на себя газетный скандал, тогда как издержки того, что ничего никогда не исполняется, не ложатся ни на кого конкретно.

Всё это уже не гипотетика. После того как в январе 2025 года афганец, юридически обязанный покинуть страну, убил двухлетнего ребёнка и взрослого в Ашаффенбурге, Фридрих Мерц выстроил свой план правоприменения из пяти пунктов вокруг этого разрыва в правоприменении и провёл через Бундестаг необязывающую резолюцию голосами АдГ, разрушив послевоенное табу. Между тем выдворения, доминирующие в заголовках, остаются почти церемониальными: два широко разрекламированных рейса с осуждёнными преступниками в Афганистан и один человек, возвращённый в Сирию — в сумме около сотни людей на фоне контингента в 232 000. Когда мейнстримное правительство выглядит одновременно жестоким и неэффективным, партии, обещающие быть просто жестокими, не остаются на 20 процентах вечно. АдГ теперь опережает ХДС в опросах, приближаясь к 30 процентам.

Этот паралич вовсе не цена, которую либеральная демократия обязана платить за гуманность. Канада, всеобщий любимый пример иммиграционного успеха, закрыла около 23 000 дел о выдворении в 2025 году против примерно 15 000 в 2023-м, причём более чем в четырёх случаях из пяти речь шла о людях, чьи ходатайства о статусе беженца были отклонены. Большинство этих людей уехали без сопровождения после окончательного решения, сила применялась лишь к небольшому меньшинству, а правительство открыто финансирует своё пограничное агентство из расчёта 20 000 выдворений в год, чтобы защитить целостность системы убежища. Богатая демократия явно может управлять одной из самых щедрых иммиграционных систем мира и при этом добиваться того, чтобы за окончательным «нет» обычно следовал реальный отъезд.

США: массовое правоприменение без доверия

У Соединённых Штатов противоположная патология, и я наблюдал её вблизи. В ноябре 2025 года я ещё жил в Шарлотте, Северная Каролина, когда командующий Пограничного патруля Грегори Бовино (Gregory Bovino) привёз в город своих агентов для того, что правительство назвало операцией «Паутина Шарлотты». За пять дней агенты произвели более 250 арестов, из которых, согласно внутреннему документу DHS, полученному CBS News, менее трети касались людей, классифицированных как «преступные иностранцы». В понедельник после начала операции более 30 000 учеников — пятая часть округа — не пришли в школы Шарлотт-Мекленбурга. Многим предприятиям пришлось закрыться на недели. Дрогнули даже республиканцы: бывший губернатор Северной Каролины Пэт Маккрори (Pat McCrory) сказал The Daily Beast, что его партия «имела преимущество в вопросе иммиграции, пока преследовала преступников и банды», и теряет его «из-за очевидно бессистемного проведения арестов».⁴

В отличие от Германии, Америка выдворяет людей в больших масштабах: к декабрю 2025 года администрация заявила о более чем 605 000 депортаций менее чем за год, плюс куда большие числа, которые она засчитывает как самодепортации.⁵ Но, если честно, у двух стран больше общего, чем следует из версий кабельных новостей. У Америки есть свой контингент в духе Duldung: примерно 1,5 миллиона человек числятся в реестре ICE с окончательными решениями о выдворении, которые так и не были исполнены, — разнородная масса, от скрывающихся до людей, которых закон сам сейчас защищает, застрявшая по многим из тех же причин, что и в Германии: от стран, отказывающихся принимать обратно своих граждан, до отсутствующих проездных документов и ограниченных мощностей для содержания под стражей и перелётов. А процесс, стоящий за этими решениями, умудряется быть одновременно медленным и поверхностным: очередь в иммиграционных судах составляет около 3,2 миллиона нерассмотренных дел, дела об убежище решаются четыре года и дольше, у большинства участников этих разбирательств нет адвоката, а в 2025 фискальном году примерно 63 процента решений о выдворении по новым делам были вынесены заочно — в отношении людей, которых не было в зале суда. В конечном счёте и в Германии, и в Соединённых Штатах видимый урок для граждан примерно один и тот же: формальные решения иммиграционной системы не описывают того, что происходит на самом деле.

В американском дискурсе есть своя версия допущения о недопустимости депортаций, и прячется она внутри внешне умеренной позиции: идеи, что правоприменение легитимно только против «преступников». Когда Джанет Мургия (Janet Murguía) из National Council of La Raza в 2014 году знаменито окрестила Барака Обаму «главнокомандующим по депортациям», его администрация только что установила современный рекорд — более 438 000 выдворений за один год. Ярлык прилип именно потому, что большинство выдворенных не были опасны.

Сегодняшние критики администрации Трампа опираются на ту же посылку с другой стороны, утверждая, что жёсткие меры нелегитимны, потому что агенты арестовывают садовников вместо членов банд. Отдавать приоритет серьёзным преступникам — правильная сортировка, и я разделяю отвращение к тому, что пришло ей на смену. Но обратите внимание, что подразумевает эта посылка, если принять её как принцип, а не как приоритет: что нарушение иммиграционного закона как таковое никогда — даже после полноценного процесса — не может повлечь последствие, которое этот закон предписывает. Любая правовая система работает на усмотрении, но категорический запрет на правоприменение по сути отменяет закон, который он якобы смягчает.

Руководство правоприменительных ведомств при самом Обаме понимало это различие; в его последний год в должности более 90 процентов выдворений из внутренних районов страны касались людей с серьёзными уголовными судимостями, однако система сохраняла заявленную способность выдворять и других людей с окончательными решениями. Утрата этой способности не создаёт более гуманного равновесия; она создаёт немецкий сценарий, в котором четверть миллиона человек живут в подвешенном состоянии между юридическим решением и его последствием. Многие из «терпимых» наверняка предпочли бы такую неопределённость депортации, даже если на самом деле они хотят надёжного статуса. Но либеральная демократия — всё же демократия, и её иммиграционные правила в конечном счёте определяют граждане и их представители.

Депортации всё-таки работают

Хорошо, теперь вы можете сказать: ладно, депортации, может, и легитимны в принципе, но они не работают, так что вся эта жестокость ничего не даёт. Или, точнее, депортации не помогают удерживать людей от нелегального въезда.

Это рассуждение обычно состоит из двух шагов. Шаг первый гласит, что ограничение легальной иммиграции не может работать, потому что оно просто вытесняет тех же людей в нелегальные каналы. Шаг второй гласит, что правоприменение и депортации тоже не могут работать, потому что всё решают выталкивающие факторы. Людей, рискующих жизнью при пересечении границы, выталкивают условия их родных стран, и ничто из того, что делает правительство США, не повлияет на их решения.

Ни один из этих шагов не выдерживает столкновения с данными. Хейн де Хаас (Hein de Haas), Матиас Чайка (Mathias Czaika) и их коллеги, изучавшие эффекты миграционной политики систематичнее кого бы то ни было, приходят к выводу, что эта политика «в целом эффективна»: ограничения действительно сокращают целевые потоки, а задокументированное перенаправление в нерегулярные каналы лишь частично. В смежном европейском исследовании Чайка и Могенс Хобольт (Mogens Hobolth) обнаружили, что рост числа отказов по убежищу и визам на 10 процентов увеличивал нерегулярную миграцию лишь на 2–4 и 4–7 процентов соответственно — далеко не замещение один к одному. Иммиграция — отнюдь не единственная область, где умные люди совершают эту ошибку: мышление в категориях фиксированного количества распространяется куда шире, на споры о запретах почти чего угодно.

Так что, нравится вам это или нет, иммиграционная политика действительно меняет то, кто приезжает, сколько и через какую дверь, и последние два года продемонстрировали это в полном масштабе. Число задержаний Пограничным патрулём на южной границе упало с более чем 2 миллионов в 2023 фискальном году до менее чем 240 000 в 2025-м — самый низкий годовой уровень более чем за 50 лет, а месячные показатели 2025 года были среди самых низких за всю историю наблюдений. Экономисты Brookings и AEI прогнозируют, что чистая миграция в 2025 году стала отрицательной впервые примерно за полвека, причём людей, уезжающих в ответ на климат правоприменения, возможно, больше, чем формально выдворенных. Да, снижение началось в январе 2024 года при Байдене, и значительную часть ранней работы сделало усиленное правоприменение Мексики, но никто не может смотреть на эти цифры и с серьёзным лицом утверждать, что правоприменение не оказывает сдерживающего эффекта на несанкционированную миграцию.

Да и сдерживание — лишь часть аргумента. Криминологи давно различают сдерживание преступности и простое лишение нарушителя возможности её совершать, и депортация работает по тем же каналам. Как и тюремное заключение, она действует, даже когда никого больше не пугает: она прекращает пребывание, которое суды уже признали незаконным, и останавливает те локальные издержки, о которых я говорил выше. Даже если бы сдерживающий эффект был почему-то близок к нулю, выдворения всё равно стоило бы осуществлять — как и любое другое окончательное судебное решение.

Люди реагируют на правила, вызывающие доверие, — именно поэтому сами правила должны быть достойны исполнения. Нам, безусловно, следует помнить, что каждый предотвращённый переход границы и каждый депортированный — это человек, который так и не получит того, что, вероятно, стало бы крупнейшим приростом дохода в его жизни, а для людей, бегущих от преследований, потерей может оказаться сама безопасность. Платить эту цену оправдывает то, что она покупает: систему, которой доверяют настолько, что она может продолжать впускать людей — в идеале больше людей — через парадную дверь.⁶

Депортации — это то, что демократия должна гражданам

Самая глубокая причина, по которой в либеральной демократии кто-то должен быть депортируемым, связана с тем, что демократическое правительство должно людям, которые его уполномочивают. Либеральная демократия — это самоуправляющееся политическое сообщество: граждане несут локальные издержки политики, отстраняют правительства на выборах, когда политика проваливается, и (косвенно) устанавливают обязательные правила для ограниченной территории, включая правила о том, кто может въезжать и оставаться. Правило, которое ни к кому и никогда нельзя применить, — это пожелание, а не закон, и избиратели чувствуют разницу. Так что никого конкретного не обязательно депортировать в какой-то конкретный день, но депортация должна оставаться возможной в принципе, а фактическое число должно определяться качественным процессом, а не параличом или спектаклем.

В своём недавнем исследовании я доказывал, что защита гуманитарных мигрантов остаётся политически устойчивой только на фундаменте доверия к системе в целом, включая её правоприменение. Насколько само исполнение выдворений подпитывает это доверие — ровно тот вопрос, который моей дисциплине следовало бы проверять, а не избегать. Правительство, которое просит граждан принять иммиграцию, но на виду у всех отказывается исполнять собственные окончательные решения, просит о доверии, которого не заслужило, и в какой-то момент срабатывает иммиграционный термостат: когда избиратели чувствуют, что система вышла из-под контроля, они толкают политику в обратную сторону — обычно сильнее, чем кто-либо хотел.

Ничто из этого не диктует, куда именно отправляются люди, а ведь именно пункт назначения — то место, где правоприменение обретает или теряет свою легитимность: в нормальном случае это страна происхождения или третья страна по соглашению, соблюдающему базовые права человека, и никогда — тюрьма строгого режима, управляемая третьей авторитарной страной. Правовую основу здесь стоит проговорить прямо, потому что сторонники иммиграции упорно — и раздражающе — продолжают её размывать. Всеобщая декларация прав человека гарантирует право покидать любую страну и право искать убежище от преследований; в ней нет права въезжать в страну по своему выбору и нет права не быть выдворенным после того, как законная процедура сказала «нет». В той мере, в какой всё это вообще поддаётся принудительному исполнению, жёсткие пределы международного права — прежде всего запрет возвращать кого-либо навстречу преследованиям или пыткам — регулируют, куда и как может происходить выдворение; они не делают само выдворение нелегитимным.

Обязательства распространяются и на неграждан, и здесь мой аргумент расходится с рестрикционистским. Либеральная демократия должна каждому человеку в процедуре выдворения серьёзное слушание, компетентный перевод, точную информацию о его стране происхождения, защиту от возвращения навстречу преследованиям и обращение, которое никогда не становится унижающим. Больше всех от стёршегося различия между законным выдворением и произвольной силой страдают неграждане с сильными основаниями, чьи дела тонут в системе, которой никто не доверяет.

Выводы для политики заслуживают отдельного эссе, и я уже набросал общую формулу в Reason: административный потенциал — связывающее ограничение как в Германии, так и в Америке, — который обеспечивает более быструю защиту тем, кто имеет на неё право, и более быстрое выдворение в явно безосновательных случаях, а также правоприменение, достаточно предсказуемое, чтобы правила ощущались реальными в повседневной жизни и обычных граждан, и неграждан. Целью всего этого должна быть депортационная система, которая вызывает доверие, ограничена рамками и скучна.

Серьёзные сторонники иммиграции уже знают многое из этого, что бы они ни думали о моей постановке вопроса. План American Immigration Council по перестройке системы убежища признаёт, что даже при реализации всех его реформ люди без обоснованных ходатайств «по-прежнему будут признаваться не имеющими права на защиту, и в их отношении будут выноситься решения о депортации». А как сказала на презентации этого плана Дара Линд (Dara Lind), чьей хронике американских провалов правоприменения я доверяю едва ли не больше всех: «Проблема не в том, что убежища ищет слишком много людей. Проблема в том, что США не проделали работу, чтобы принять тех, кто приезжает. Вот что порождает негативную реакцию».

Кто бы ни правил после Трампа и какие бы мейнстримные коалиции ни уцелели в Европе, они унаследуют один и тот же выбор: взять правоприменение в свои руки и сделать его законным — или продолжать уступать его людям, которым оно доставляет удовольствие. Негативная реакция на методы нынешней администрации будет соблазнять демократов определять себя через противоположность всему, что делает ICE, — точно так же, как гуманитарное давление соблазняет немецких чиновников не трогать ни одну папку. Оба инстинкта кажутся гуманными, и оба продолжают производить ту политику, которую мы имеем сейчас.

Так что моя просьба к скептически настроенным читателям — если вы всё ещё здесь — довольно скромная. Я хочу от сторонников иммиграции простого признания: в либеральной демократии с хоть какими-то иммиграционными правилами, которые стоит иметь, число оправданных депортаций не равно нулю. Для этого не нужно приветствовать агентов в масках или одобрять чьи-либо целевые показатели по выдворениям. Но как только мы вслух скажем, что депортации легитимны и необходимы, мы наконец сможем спорить о вопросах, которые действительно важны: сколько, после какого процесса и что делать, когда выдворение было бы незаконным. Либеральной демократии, которая не может сказать «нет», не поверят, когда она скажет «да».

Огромная благодарность Майку Риггсу (Mike Riggs) и Яннику Райглю (Jannik Reigl) за их полезные предложения по черновику.