Честный национализм встречается реже, чем кажется

Пять лет назад я переехал в Шарлотт, штат Северная Каролина, один из самых быстрорастущих городов США, чтобы занять свою первую преподавательскую должность в университете. Первое, что меня поразило, — с какой враждебностью вполне порядочные в остальном люди относились к одной конкретной категории приезжих. Рядовые жители Шарлотта, многие из которых сами прожили в городе от силы несколько лет, жаловались не на иностранцев из Мексики, а на своих же сограждан из Нью-Йорка. Те якобы приезжали толпами и взвинчивали цены на жильё. Шарлотт в этом отношении ничем не выделяется. Судя по рассказам коллег из Остина и других городов Солнечного пояса, там эти настроения могут быть ещё сильнее. Но политическими средствами буквально невозможно запретить согражданам приезжать. Разве что прибегнуть к косвенным мерам, например к ограничениям на застройку. Так что же здесь происходит?

В книге Strangers and Settlers: Migration Politics in a Local’s World (Oxford University Press) Бетани Ласина хорошо объясняет и это явление, и многое другое. Это, пожалуй, самая содержательная книга, которую я прочитал за последнее время, в том числе потому, что она даёт исчерпывающий и трезвый ответ на старый вопрос. Зачем вообще нужны границы и почему между странами их больше, чем внутри стран, по крайней мере в большинстве развитых государств?

Главный тезис книги, который Ласина подтверждает данными, состоит в том, что широко распространена социальная норма, по которой у местных есть особые права, недоступные тем, кто только что приехал. Это убеждение настолько распространено, что его разделяют и местные, и приезжие, а в большинстве работ о миграции и местной политике его едва замечают. Обычно спорят о том, есть ли у граждан особые привилегии, должны ли они быть и какую роль тут играют личная выгода или расизм. Ласина обходит этот спор, изучая внутреннюю и международную миграцию бок о бок. Для этого она берёт данные опросов и переписей за четыре десятилетия более чем по сотне стран. Формально это сравнительное исследование иммиграционной политики. Но, на мой взгляд, оно могло бы пригодиться и специалистам по жилищной политике, и сторонникам движения YIMBY в США и Великобритании.

Больше всего мне запомнилось, как трудно найти честных националистов, когда они нужны, и почему это может быть проблемой. Это классические националисты, по выражению Ласины, то есть люди, которые ставят сограждан выше иностранцев, но ко всем согражданам относятся одинаково. Большинство же просто хочет, чтобы местные имели преимущество на любом уровне, от своего района до своей страны. Получается, что многое в иммиграционной и жилищной политике сводится к тому, кого считать местным и какие права это даёт. В этой статье, отчасти рецензии, отчасти размышлении, я начну с границ и гражданства, а затем прослежу, как та же мысль помогает понять, почему расовые предрассудки объясняют меньше, чем считают многие исследователи, и почему местные прибегают к ограничениям на застройку, если не могут запретить согражданам переезжать. В конце я остановлюсь на своём главном разногласии с Ласиной. Что для людей важнее, страна или место, где они живут?

Бетани Ласина, политолог из Рочестерского университета, пришла к этой книге после многих лет изучения нативизма и этнических конфликтов в развивающихся странах. Как она недавно объяснила, её стала раздражать узость американской дискуссии об иммиграции. Ей хотелось узнать, помогают ли закономерности, которые она обнаружила за пределами США и Европы, объяснить происходящее в промышленно развитых странах. Читая большинство комментариев, замечает она, можно подумать, что политика в отношении миграции вообще не выходит за пределы американо-мексиканской границы и Средиземноморья. Её примеры охватывают Индию, Африку к югу от Сахары, Китай и Северную Ирландию. Немало внимания она уделяет и политике отдельных штатов США.

Мало кто верит, что у сограждан везде одинаковые права

Ласину особенно раздражает, когда американские комментаторы удивляются, что потомки иммигрантов выступают против иммиграции, словно такое лицемерие свойственно только американцам. На деле люди по всему миру претендуют на особые права на места, куда переселились их предки или которые они завоевали. Так делают и народы бети и булу на юге Камеруна, и нидерландские семьи, гордящиеся тем, что в их родословной есть беженец-гугенот.

При этом во многих работах об иммиграции утверждается, что без национальной и этнической идентичности и связанных с ними групповых предубеждений все бы рано или поздно пришли к тому, что власти не должны дискриминировать приезжих в пользу тех, кто поселился раньше. Доказательством якобы служит то, что в демократических странах мало кто считает, что власти должны контролировать миграцию внутри страны или относиться к согражданам по-разному в зависимости от того, откуда они приехали. Однако данные Ласины позволяют предположить, что в США, по крайней мере в отвлечённой постановке вопроса, давать при найме преимущество местным перед приезжими из других частей страны чуть популярнее, чем давать американцам преимущество перед иммигрантами из-за рубежа.

За пределами США Ласина находит сходные взгляды в Индии. Большинство в каждой языковой группе поддерживало дискриминацию внутренних мигрантов при найме как в штатах, где язык этой группы был самым распространённым, так и в тех, где сама группа была в меньшинстве. Она заключает, что особые права местных внутри страны — обычное дело, возможно, даже менее спорное, чем особые права граждан страны. По её мнению, норма, закрепляющая права местных, старше национализма и даже делает его более убедительным. Люди применяют её и к тем местам, где сами местными не считаются.

Когда в опросах Ласины американцев просили оценить критерии назначения стипендий на уровне штатов, они, как правило, советовали даже тем штатам, в которых сами не жили, отдавать предпочтение своим жителям. По мнению Ласины, статус местного предполагает своего рода взаимное обязательство. У себя дома я имею преимущество и признаю, что у вас дома преимущество за вами. Повседневный пример той же идеи — государственные университеты, которые берут со студентов из других штатов больше за обучение.

Более общий довод Ласины перекликается с моей прежней работой об удивительно сильном неприятии эмиграции. Её результаты указывали на то, что многие, возможно, вообще не любят, когда люди меняют место жительства. Ласина развивает эту мысль гораздо дальше. Ближе к концу книги она задаётся вопросом, не важнее ли то, насколько люди ценят возможность оставаться на месте, чем их возражения против миграции.

Так зачем же нужны границы?

Либертарианские экономисты и философы-космополиты часто задаются вопросом, зачем вообще существуют границы, если миграция приносит столько пользы, а её ограничения дорого обходятся людям. Например, в 2015 году экономист Алекс Табаррок выступил в журнале The Atlantic за полную отмену границ и отметил, что, по оценкам экономистов, открытие границ удвоило бы мировой ВВП. Сторонники этой идеи слева, такие как активистка Харша Валиа, которая призывает к миру «без границ», обычно добавляют, что границы уходят корнями в расизм. Но существующие границы перестают быть загадкой, если выйти за рамки объяснений, которые сводят всё к защите рынка труда и групповым предубеждениям. Ласина отталкивается от того, для чего границы исторически служили. Они сдерживали политическое насилие и защищали преимущественный доступ местных к благам, которые даёт место, таким как пространство и государственные услуги.¹

По Ласине, у правящих режимов давно есть вполне конкретные причины контролировать передвижения. Люди могут переселяться, чтобы объединиться против властей или уйти от налогов. Свобода передвижения может угрожать системе принудительного труда, а государству выгодно, чтобы привилегии местных исходили именно от него. В Китае по мере развития технологий наблюдения власти изменили назначение системы регистрации домохозяйств хукоу. Из инструмента общего запрета на переезд она превратилась в более избирательное средство отслеживания людей.²

Отсюда ещё один вопрос. Почему, по крайней мере в развитых странах, пересечь государственную границу гораздо труднее, чем границу внутри страны, и почему большинство считает, что так и должно быть? Ласина цитирует политического теоретика Джозефа Каренса. В своей классической работе 1987 года в защиту открытых границ он отметил, что во время Великой депрессии калифорнийцы не хотели пускать к себе бедных жителей Оклахомы, а жители Орегона в то время хотели бы не пускать к себе калифорнийцев. И всё же мало кто считает, что эти штаты вправе контролировать свои границы. Тут тоже нет загадки, если учесть, что социальное государство действует на уровне страны. У гражданина, который переезжает в другую часть страны, уже есть право на его помощь, а приезжий из-за рубежа пополнил бы число тех, кто претендует на эту помощь.

Раньше так же действовали и внутренние границы. В Европе по меньшей мере до Первой мировой войны наибольшие материальные последствия имела принадлежность к местному сообществу как политической единице. От неё зависели доступ к государственным услугам и возможность призыва на военную службу. Препятствия для переезда внутри страны исчезали по мере того, как государства брали на себя помощь бедным и другие государственные услуги на общенациональном уровне. До этого обязанность помогать бедным лежала на местных властях и была важной причиной контролировать, кто может поселиться на их территории. Ласина называет четыре условия, благодаря которым внутренняя миграция перестала быть предметом политических споров во многих богатых странах. Желающих переезжать было мало, внутренний надзор был широким, изменились способы сбора государственных доходов, а общественные блага финансировались из центра. С международной миграцией ничего подобного не произошло. С 1960-х годов она остаётся примерно на 90–95 процентов меньше внутренней, хотя поездки дешевеют десятилетиями.

В поисках классических националистов

Либертарианцы часто спорят о том, кого считать классическим либералом. Сторонники свободного рынка стали называть себя так, когда в США слово «либерал» стало означать сторонника более активного государства. У Ласины аналогичная категория — классические националисты. Они считают, что граждане страны должны иметь преимущества перед иностранцами, но не видят оснований для дальнейших различий среди самих граждан. Они неизменно отдают приоритет согражданам и ко всем относятся одинаково.

Во многих работах об иммиграции подразумевается, что большинство людей именно такие классические националисты. Я и сам недавно назвал себя одним из них. Это же я предполагаю о многих людях в своей теории альтруистического национализма, которую изложил в первой книге. Кажется, многие партии тоже ищут таких избирателей. Например, сочетают социальный консерватизм и неприятие иммиграции с щедрой системой социальной защиты для сограждан. Но есть ли такие избиратели?

Ласина придумала довольно изобретательный способ искать классических националистов. Их, как оказалось, очень мало, что меня порядком удивило. Один из самых распространённых косвенных показателей неприятия иммиграции — согласие с тем, что «когда рабочих мест мало, работодатели должны отдавать предпочтение» гражданам своей страны перед иммигрантами. Всемирное исследование ценностей и Европейское исследование ценностей десятилетиями задают этот вопрос в десятках стран. Ласина сопоставляет ответы на него с ответами на такой же вопрос о местных и выходцах из других частей страны. Она использует собственный опрос в США и специальную волну Европейского исследования ценностей, в которой обе версии вопроса задали в нескольких странах Восточной и Южной Европы.

В американском опросе Ласины классические националисты составили небольшое меньшинство. Их оказалось даже меньше, чем космополитов, отвергавших обе формы предпочтения. В каждой из обследованных европейских стран они тоже были небольшим меньшинством. Подозреваю, что эта редкость хотя бы отчасти объясняется формулировкой. С двумя похожими утверждениями, которые одинаково начинаются словами «когда рабочих мест мало», возможно, проще согласиться сразу. В более новой работе, основанной на том же опросе, Ласина вместо этого спросила о стипендиях штатов на обучение в вузах для тех, кто принадлежит к стране (граждане США и постоянные резиденты), и местных (выпускники старших школ соответствующего штата). Здесь классических националистов было заметно больше, чем космополитов, хотя они по-прежнему составляли меньшинство. В обоих случаях явное большинство респондентов давало преимущество и местным, и тем, кто принадлежит к стране. Именно это для Ласины главное.

Почему избиратели могут защищать свой статус без предубеждений против приезжих

Принадлежность к стране, таким образом, не только идентичность, но в равной мере и статус, ведь гражданство — это способ быть местным в масштабах страны. Многие из нас, кто изучает отношение к иммиграции, рассматривают принадлежность к стране главным образом как идентичность. Но если гражданство — это статус, который сочетается с сильной нормой в пользу местных, избиратели могут хотеть его защитить и без всякой неприязни к приезжим. Ласина так же понимает и статус местного в целом. Отчасти это идентичность, но это и притязание на права. Она даёт предельно простое определение. Местный — тот, кому удалось добиться признания особых прав на блага в данном месте, подобно тому как суверен — тот, кого признают сувереном другие суверены.

Местные считают, что у них больше прав на некоторые блага данного места, чем у людей со стороны, и что им решать, кого считать местным и как, если это вообще возможно, приезжие могут стать местными. Поскольку речь о статусе, местным можно быть на любом уровне, от своего квартала до целой страны. Для этого не нужно ни к кому испытывать неприязнь, хотя одно другому не мешает. В терминах, давших название книге Ласины, поселенцы пытаются установить новый порядок, определяющий, кого считать местным, часто опираясь на силу. Чужаки принимают существующий порядок и могут стать местными только на условиях тех, кто уже обладает этим статусом.

Подавляющее большинство мигрантов — чужаки в этом смысле. В обычных обстоятельствах политика в отношении миграции сводится главным образом к спорам между местными о том, кого из чужаков впускать и на каких условиях. Кошмарный сценарий в антииммиграционной риторике состоит в том, что приезжие поведут себя как поселенцы и превратят местных в чужаков на собственной земле. Думаю, что взгляд на принадлежность как на статус помогает понять и то, почему несанкционированная миграция вызывает у людей гораздо больше гнева. Она лишает местных права голоса в вопросе о том, кто и на каких условиях к ним присоединяется. Этот гнев трудно понять, если считать, что отношение к иммиграции зависит прежде всего от групповой идентичности.

Иммигранты и их потомки обычно относятся к иммиграции либеральнее, чем остальное население. Но, как замечает Ласина, активисты и политики, выступающие за миграцию, часто переоценивают эту разницу. Они предполагают, что взгляды иммигрантов и меньшинств вытекают из их групповой идентичности. В американском опросе Ласины иммигранты и родившиеся в США американцы латиноамериканского или азиатского происхождения отдавали предпочтение местным внутри страны примерно так же часто, как и все остальные. В этих группах люди с либеральными взглядами по расовым вопросам, то есть сторонники мер позитивной дискриминации, даже немного чаще консерваторов по этим вопросам отдавали предпочтение американцам перед иммигрантами. Ласина видит в этом свидетельство того, что поддержка ограничений со стороны иммигрантов и меньшинств не обязательно говорит об «усвоенном расизме». И среди демократов редко встречается элитарный космополитизм, отвергающий приоритет местных и граждан страны. Примерно трое из четырёх согласились, что работодатели должны отдавать предпочтение местным.

Ласина тщательно оговаривает, что не считает права местных чем-то лучшим или менее вредным, чем национализм или расизм. Однако её данные позволяют предположить, что во многих работах об иммиграции преувеличивают роль групповых предубеждений, расовых или связанных с гражданством, в неприятии миграции. В каком-то смысле, полагает она, нормы в пользу местных могли бы взять верх, если бы воинствующие нативисты не вызывали тревогу у меньшинств и людей с либеральными взглядами по расовым вопросам.

Когда нельзя запретить согражданам переезжать, местные выступают против застройки по соседству

В богатой стране, пишет Ласина, недовольство внутренней миграцией принимает разные формы в зависимости от того, о каких группах идёт речь. Одна из таких форм — NIMBY, или сопротивление строительству рядом с домом. По её мнению, политика внутренней миграции уже устроена так, как, предположительно, будет устроена иммиграционная политика в будущем, когда власти больше не смогут контролировать, кто переезжает. В США, например, местные, недовольные приездом сограждан из других регионов, не могут потребовать, чтобы кто-нибудь закрыл границы штатов. Чтобы не дать конкурентам поселиться рядом, им остаются правила зонирования и другие ограничения на строительство жилья.

Обычно противодействие строительству жилья объясняют тем, что собственники хотят сохранить стоимость своей недвижимости, а соседи не любят стройку под боком. Но недавние исследования показывают, что взгляды собственников и арендаторов на строительство нового жилья часто мало различаются. Противодействие скорее связано с тем, как люди относятся к застройщикам и новым жителям, которые приходят им на ум при обсуждении жилищной политики. Как и в случае с иммиграцией, экономическое положение людей объясняет удивительно мало. Книга Ласины добавляет ещё один элемент. Те, кто уже живёт в данном месте, считают, что вправе решать, кто может к ним присоединиться.

Это распространённое убеждение помогает понять и то, почему так трудно отвечать на возражения против строительства по соседству по одному. Ласина утверждает, что местные убеждены в своём праве на преимущество перед приезжими. Из этого следует, что «любая претензия, которую можно правдоподобно связать с миграцией, даёт повод относиться к ней отрицательно». В споре о строительстве нового многоквартирного дома эту роль могут сыграть пробки или характер района. По её наблюдениям, местные и правда склонны соглашаться с тем, что власти должны проводить выгодную для них политику в отношении миграции.

Открытые вопросы о политике в пользу местных и о том, кто принимает решения

Если избиратели хотят политики в пользу местных, какие меры лучше всего ослабляют политическое сопротивление иммиграции и при этом меньше всего вредят мигрантам и экономике? Ласина описывает длинный список возможностей, от требования доказать связь с местностью для получения социального жилья в Британии до предпочтения студентам из своего штата при распределении университетских стипендий в США. Как она отмечает, исторически правительства начали с того, что ограничивали доступ к услугам внутри своих стран в пользу местных, чтобы люди могли переезжать в поисках работы без ущерба для общественных услуг. Сторонники иммиграции часто не любят такие меры. Но некоторые из них могут оказаться ценой большей открытости, и мне бы очень хотелось знать, какие из них работают лучше всего.

Второй вопрос в том, может ли предпочтение местным когда-нибудь пойти на пользу иммиграции. Если местные считают, что им решать, кого принимать, программы, позволяющие им самим делать этот выбор, могут пользоваться большей легитимностью, чем решения из далёкой столицы. Это может быть общественное спонсорство беженцев или практика канадских провинций и городов, которые сами отбирают иммигрантов. Но Ласина также отмечает, что политическая децентрализация, как правило, сдерживает миграцию, а активисты с обеих сторон стараются перенести споры о том, кого считать местным, на тот уровень власти, который им благоприятствует. Не уверен, какой эффект перевесил бы.

Сторонники жилищных реформ тоже расходятся во мнениях о полномочиях местных властей. Лора Фут и Джефф Фонг выступают за законы штатов, которые отменяют действие местных правил зонирования, ведь издержки сопротивления строительству ложатся главным образом на тех, кто голосует в других местах. Эндрю Бёрлесон высказывается осторожнее. Он предупреждает, что законы штатов менять сложнее, чем местные правила, поэтому сегодняшние победы могут затруднить будущие реформы. Политологи Дэвид Фостер и Джозеф Уоррен тоже возражают. По их мнению, когда у местных властей отбирают полномочия, это часто вызывает негативную реакцию. Лучше может сработать подход, при котором жители голосуют по вопросу нового строительства и получают часть выгод от него. В иммиграционной политике есть аналоги обоих подходов. Общенациональные правила могут не давать местным властям закрываться от приезжих, а программы с добровольным участием позволяют заинтересованным сообществам самим к ним присоединяться. Надеюсь, больше людей задумаются об этом.

***

Честно говоря, я совсем не могу придумать, за что бы всерьёз покритиковать эту книгу. Она и правда так хороша! Теперь я полностью убеждён, что представление о том, что местные в силу своего статуса заслуживают определённых преимуществ, распространено почти повсеместно, в ближайшее время никуда не денется и заслуживает большего внимания исследователей и активистов. Единственная моя оговорка касается более спорного тезиса книги о том, как эти представления соотносятся с национализмом. Данные Ласины позволяют предположить, что в отвлечённой постановке вопроса люди считают предпочтение местным таким же допустимым, как предпочтение гражданам страны, или даже более допустимым. Но какая из этих привязанностей важнее, когда они вступают в противоречие, — другой вопрос.³

Классические националисты в чистом виде, похоже, и правда встречаются так же редко, как классические либералы в чистом виде. Однако судя по тому, как я понимаю эти данные, люди гораздо чаще готовы умирать и убивать за свою нацию, чем за свою местную идентичность. И дело не только в том, что у государств есть аппарат, позволяющий призвать людей и поставить их в такую ситуацию. Люди также намного охотнее сотрудничают и соглашаются платить налоги на содержание государства на общенациональном уровне, чем на местном. Это, на мой взгляд, тоже важно.

Кроме того, большинство свидетельств Ласины о правах местных основано на вопросах о том, как распределять рабочие места и государственные льготы внутри страны, тогда как иммиграционная политика почти всегда определяется на уровне страны. В моём собственном эксперименте людей в Великобритании больше волновало, что иммиграционная политика даёт всей стране, чем то, что она даёт их городу. Но, как я уже говорил, мне кажется, что наши позиции можно согласовать, если считать гражданство особой формой статуса местного в масштабах страны.

Тем не менее я бы рекомендовал Strangers and Settlers всем, кто изучает или обсуждает иммиграцию и жильё, и особенно тем из нас, кто хочет и больше иммиграции, и больше жилья. Если Ласина права и местные почти везде рассчитывают на первенство, то для широкой поддержки иммиграции и строительства большого количества жилья нужно выстраивать политику так, чтобы это первенство сохранялось.

Поделиться